Этап 10. Эмоции.

Модераторы: Amilda, Flavella

Этап 10. Эмоции.

Сообщение Flavella 05 Декабрь Суббота, 2009 15:00

Тема: Эмоции.
Количество участников: 7
Сроки: до 06.12.2009.

Добавлено спустя 53 минуты 36 секунд:
Итак, раз все не решаются быть первооткрывателями. Я выкладываю свой рассказ первой :P

На прокат.

Это был обычный такой мальчик. Ну, положим юноша – но уж всяко не мужчина. Мужчина, он ведь какой? Гора! Гвоздь! Оплот уж, по крайней мере. А мальчику – юноше, то бишь, до оплота не хватало зарплаты, до горы – здоровья, а для гвоздя... тут уж он и сам путался, чего же именно ему для этого не хватало; однако факт был налицо – если и гвоздик, то чисто декоративный.
Жил он так да был, и никому вроде бы не мешал – протирал себе штанишки в никому не нужной бюджетной конторке на окраине города, сочинял порой недурственные стишки, глядя в замызганное окно, да мечтал о консерватории. О консерватории ему, разумеется, только и оставалось что мечтать – голоса у него не было, а других в двадцать два туда без образования не берут, уж повелось так. Однако, у хорошей мечты ведь самый смак в несбыточности – а иначе что это за мечта такая? План какой-то. Тьфу, неромантично-то как. А консерватория – вот это было романтично, и в меру возвышенно. Причастность к высоким искусствам казалась мальчику чем-то вроде оправдания собственной мягкости – именно этот синоним слова "никчемность" юноша любил использовать в свой адрес, когда предавался размышлениям. Мол – да, по морде ублюдку он дать конечно не может – но зато послушайте, как играет! Ну и стишки, снова-таки пишет. Творческая, стало быть, интеллигенция. Кудрявый и возвышенный.
Так он размышлял в своей конторке, сидя за старой, из дома принесенной кружкой, и потягивая мутноватую вижимку из трижды утопленного чайного пакетика. Жизнь себе катилась, мать охала украдкой, но работала на износ; и денег вроде бы на все хватало: и однушку оплатить, и курточку раз в два года обновлять. Тишь да гладь, семейная идиллия. Да только все в мире этом склонно к переменам; не была исключением и жизнь нашего героя – он ведь тоже под луной ходил, и тень отбрасывал исправно. Не обошла и его стороной судьба: озарила его захолустье восходящая звезда Ирочки.
Ирочка, как нетрудно понять, была секретаршей. Умом не блистала; но занимаемая должность этого не требовала – напротив, ум тут мог только помешать; и вся система желез внутренней секреции Ирочки повинуясь всесильному и всепонимающему подсознанию, подавляла его как могла. А могла неплохо. Этому однако сопутствовал побочный эффект; для профессии Ирочки как нельзя более подходящий. Ежели не углубляться в физиологию, то можно сказать, что жила Ирочка любовью.
Любовь! Пожалуй, это и есть тот лом, против которого приемов не придумал еще никто. Не помогает даже осознание того, что ты суть есть никчемный молодой инженерик с залысинами вместо кудрей и двумя сотнями вместо зарплаты. Любовь – она вообще штука коварная. Кажется, что горы сдвинуть можешь – и ведь можешь, да только вместо этого бегаешь за предметом обожания как щенок. Вот юноша и бегал; окрыленный, так сказать, биохимической перегрузкой творческих мозгов. Начались цветы, конфеты и кино. Закончилось мясо на ужин, и свободное время у матери – какое уж тут свободное время, с подработками-то да на полторы ставки. Пожилая женщина, одинокая мать – ни на что другое она и не рассчитывала, и без тени жалости к себе приготовилась стать одноразовым космодромом для запуска сыночка на следующую планету – авось, там борщ сварят да носки заштопают; она-то не вечная. Бедная женщина не понимала, что сынок намылился ни много ни мало, а в другую галактику.
Нельзя сказать, что у юноши не было шансов. Дураком он не был, говорил достаточно сладно, и вообще – люди с него б вышли, если бы не... Если бы не _ч_т_о_ – этого не знал никто, и уж тем более наш мальчик. Но его роман цвел и пах, а посему его мировосприятие не позволяло ему заметить одну простую вещь: на Ирочку положили глаз.
Глаз положил не кто-то, а Сам. Точнее, его сын, который - как водится в таких случаях - был заместителем Самого, и Им – только маленьким. Любовь – она ведь штука глупая, хоть и мощная. На замов действует не хуже, чем на смертных инженеров. Юноше намекнули раз, намекнули два. Подбросили несколько килограмм бумажной работы, лучшего в мире утилизатора лишней жизненной энергии – не помогло и это. Тогда его вызвал для душевного разговора заместитель директора, и в несколько простых фраз попытался обрисовать ситуацию, перспективы ее развития, и оптимальный вариант решения. Юноша возмущенно отказался, не менее возмущенно лишился премии, и твердой походкой вышел из кабинета, хлопнув дверью. Ирочка млела от разгоравшихся вокруг нее страстей, и размышляла над тем, в какое кафе потащить влюбленного шефа. А юноша хорошенько попсиховал на потеху коллективу, ударил шкаф, ушиб руку, и ушел домой на десять минут раньше. В знак протеста. А по дороге к остановке его молча и крепко отметелили трое. Без увечий, но вполне живописно и доходчиво.
Юноше очень повезло, что это было в пятницу. Уж на что он был натурой творческой, но реакцию матери на окровавленное пальто и синюю рожу просчитал весьма реалистично. Почистившись и обтеревшись снегом, он дотопал до телефонной будки, позвонил матери, и радостным голосом сообщил, что едет в гости в Ирочке, и что скорее всего поедут на дачу – ты мол не жди. Счастливая мать на радостях заварила чайку, а сын поплелся в метель, что называется, на автопилоте.
Мозги у юноши, к счастью, водились; а может просто везло – так или иначе, но через два часа он вышел к центру. Тут было светло, людно, а в метро – еще и тепло. Туда он и сунулся, чтобы хоть как-то отогреться перед неизбежной ночной зимовкой. Далеко идти – да и вообще двигаться – не хотелось, поэтому он ограничился спуском по длинной металлической ленте, и привалился плечом к побелке, прямо через несколько шагов от эскалатора. Недовольный народ матюкался, но обходил. Неподалеку безногий дед наигрывал на аккордеоне развеселые мелодии, подмигивая девицам и кивая подающим. Их было, кстати, не так уж и мало. Юноша подковылял поближе, и сполз по стенке рядом с дедом – сотрясение мозга штука неприятная, особенно на хилый организм. Дед не возражал.
Поток людей потихоньку иссякал. Пару раз мимо проходили метрополитенные менты, но дед арендовал помещение легально, и имел полное право на прием гостей. Юноша тем временем немного оклемался, и вошел в ту фазу жалости к своей персоне, когда испытывать ее уже не противно, а как-бы даже приятно.
- Вот ведь как все странно выходит, - неожиданно пробормотал юноша. Дед покосился, но играть не перестал, хотя в кепку уже давно никто ничего не кидал – время позднее, некому.
- И вроде человек я, а вроде как и нет – с другой стороны, - пояснил юноша, входя во вкус. Монологи плохо удаются, когда тебе очень хорошо; зато когда очень плохо – аж сами из тебя просятся. – А все почему? Что во мне лишнее, чего не хватает?
Дед не отвечал, но улыбался. Мол – чего там, сам ведь знаешь все. Чего спрашивать попусту, когда все ясно?
- Дед, а дед, - задумчиво протянул юноша, вставая. Монолог ему наскучил – он тут раненую душу изливает, а старый козел зубы скалить вздумал. Песенки эти еще... – юноша переборол искушение пнуть калеку ногой, поразившись переполнявшей душу злобе. И тут же спросил себя – а что мешает? Что мешает-то вечно?.. Пнул бы – может и полегчало бы.
- Дед. Купи совесть, а? – ляпнул юноша. Это были не слова, и даже не мысль – просто что-то вылетело из разбитой головы через переднее отверстие. Юношу качнуло, снова возвращалась тошнота. Он развернулся, и успел сделать несколько шагов к эскалатору, прежде чем сообразил, что шагает в тишине. Что-то зашуршало.
- А?.. – обернулся юноша. Перед ним лежала дедова кепка – калека отставил аккордеон в сторону, и подтолкнул ее, когда парень стал уходить. В кепке серебрился пятак. Осоловело уставившись на него, юноша наклонился, и сгреб его в пятерню. Поднял, посмотрел: так и есть, обычный пятак. Пожалел, что не пнул деда.
- Пошел ты... – он хотел матюкнуться, но передумал. – К черту.
Дед захохотал. Юношу продрал мороз по коже: акустика купола, усиливающая аккордеон, искажала смех до того жутко и мерзко, что по эскалатору он взбегал легкой трусцой, забыв о саднящем затылке. На выходе из метро наткнулся на патруль, лишился последней десятки, зато переночевал в относительно теплом обезьяннике.
А когда вышел из него, то обнаружил, что никогда не